Шпенглер О.

Закат Европы

Том 2

Из раздела “ГОРОДА И НАРОДЫ”

Дом — это самое чистое выражение породы, которое вообще существует. Первоначальная форма дома всецело вырастает из органического чувства. Ее даже не создают. Она обладает такой же внутренней необходимостью, как раковина моллюска, как пчелиный улей, как птичьи гнезда, и каждая черта первоначальных обычаев и форм существования, брачной и семейной жизни, племенного распорядка — все это находит в плане и его главных помещениях — в сенях, горнице, мегароне, атриуме, дворе, кеменатэ, гинекее — свой образ и подобие. Достаточно сопоставить строй старосаксонского и римского дома, чтобы почувствовать, что душа этих людей и душа их дома — одно и то же.

История искусства никогда не могла освоить этой области. Было ошибкой, когда в структуре жилого дома усмотрели часть строительного искусства. Эта форма родилась из темного житейского обихода, не для глаза, ищущего выявляющихся на свету форм, и ни один архитектор никогда и не помышлял работать над планировкой крестьянского дома так, как работают над планировкой собора. Отсюда возникает постоянное методологическое затруднение, которое искусствоведы, по-видимому, ощущают, но не понимают. Их наука в случае всех первобытных и ранних эпох без разбора группирует утварь, оружие, керамику, ткани, погребения и дома — и притом исходя в равной мере из формы и из украшений,— обретая почву под ногами лишь с возникновением органической истории музыки, пластики и архитектуры, как обособленных и замкнутых в себе искусств. Но здесь ясно и отчетливо пролегает граница между двумя мирами: миром самовыражения души и миром выразительного языка, обращающегося к глазу. Дом и равным образом основные, т. е. употребительные, формы утвари, оружия, одежды и посуды принадлежат к тотемной стороне бытия. Они характеризуют не вкус, но навыки борьбы, жизни и работы. Каждый исконный вид мебели есть слепок телесной осанки определенной породы людей, каждая рукоятка сосуда продолжает подвижную руку. Напротив, расписывание и резьба дома, одежда как украшение, орнаментация оружия и мебели принадлежат к сфере табу. В этих мотивах и фигурах для первобытного человека заключается, кроме всего прочего, еще и магическая сила. Мы знаем германские клинки эпохи переселения народов с восточным орнаментом и микенские крепости с критской художественной отделкой. Так различаются кровь и глаз, порода и язык — политика и религия.

По этой причине до сих пор не существует — а это могло бы быть одной из наиболее настоятельных задач для будущей исследовательской работы — всеобщей истории дома и его пород, которые следует изучать совершенно иными методами, нежели историю искусства. Крестьянский дом в соотношении с темпом любой истории искусства “вечен”, как сам тип крестьянина. Этот дом стоит вне культуры и также вне высшей истории человечества; он не признает ее пространственных и временных границ и сохраняет себя в своей идее неизменным при всех изменениях строительного искусства, которые осуществляются на нем, но не в нем. Староиталийская круглая хижина известна еще в эпоху цезарей. Форма прямоугольного римского дома — свидетельство существования какой-то другой породы — встречается в Помпеях и даже в императорских дворцах на Палатине. Заимствовали разнообразные виды орнамента и стиля с востока, но ни единому римлянину никогда не могло взбрести в голову выстроить себе дом хотя бы по сирийскому плану. Равным образом профессионалы эллинистического градостроительства ничего не изменили в форме тиринфско-микенского мегарона и в описанном Галеном плане древнегреческого крестьянского дома. Саксонский и франконский крестьянские дома сохранили свою суть неизменной от сельского хутора через бюргерский дом старых вольных городов вплоть до патрицианских строений XVIII столетия, между тем как готический, ренессансный, барочный и ампирный стили сменяли друг друга и являли свою игру на фасаде и во всех интерьерах от погреба до крыши, не выводя душу дома из спокойного тождества самой себе. То же самое относится к формам мебели, которые необходимо со всей четкостью психологически отделять от их художественного переосмысления. В особенности история североевропейской мебели для сидения вплоть до клубного кресла относится к истории породы, а не к истории стилей. Все остальные приметы могут вводить в заблуждение касательно судеб той или иной породы. Когда к концу каменного века в широком регионе к востоку от Карпат возникает и длится чрезвычайно значительная орнаментика, то это не может служить ни малейшим доводом против предположения, что на этом месте одна порода сменяла другую. Если бы мы располагали для истории Западной Европы от Траяна до Хлодвига исключительно керамикой, мы не имели бы даже смутного представления о событиях переселения народов. Но присутствие овального дома в эгейском регионе и другого, весьма странного овального дома в Родезии, знаменитое совпадение саксонского крестьянского дома с ливийско-карийским выдают тайны истории человеческих пород. Когда исчезает орнамент, всего-навсего меняется некоторый язык; когда исчезает тип дома — вымерла некоторая человеческая порода.

В начале любой культуры над крестьянским двором поднимаются две четкие формы высшего ранга, одна — как выражение существования, другая — как язык сознания: замки и соборы. В них противоположность тотема и табу, вожделения и страха, крови и духа обостряется до грандиозной символики. Древнеегипетский, древнекитайский, античный, южноаравийский, западноевропейский замок как резиденция поколения одного рода близок крестьянскому дому. Они оба в качестве слепка реальной жизни с ее зачатиями и смертями остаются за пределами истории искусства. Правда, к обоим прикасается архаическая орнаментика и украшает в одном месте балки, в другом — ворота или лестничную клетку, но орнамент может быть произвольно выбран, а может и вообще отсутствовать. Внутренне необходимой связи между ним и телом постройки нет. Напротив, собор не орнаментирован; он сам есть орнамент . Его история, равно как история дорического храма и любых других архаических культовых построек, совпадает с историей готического стиля, и притом в такой мере, что здесь, как и в любой архаической культуре, об искусстве которой мы хоть что-нибудь знаем, всякому очевидно, что строгая архитектура, которая есть не что иное, как чистая орнаментика высшего порядка, ограничивает себя исключительно культовым строением. Все изящные строительные формы, которые мы встречаем в Гельнгаузене, в Госларе и в Вартбурге, заимствованы из архитектуры соборов, представляют. собой украшение и лишены внутренней необходимости. Замок, меч, глиняный сосуд могут полностью обойтись без такого украшения, не теряя своего смысла или хотя бы своего облика; относительно собора или египетского храма-пирамиды этого даже невозможно представить себе.

Так различаются: строение, которое обладает стилем, и строение, жители которого обладают стилем. Ибо в монастыре и соборе камень имеет форму и сообщает ее людям, находящимся у него в подчинении; в крестьянском доме и рыцарском замке мощная полнота мужицкой и рыцарской жизни оформляет по своим собственным законам постройку. Во втором случае дело идет прежде всего не о камне, а о человеке, и если и здесь необходимо говорить об орнаменте, то последний состоит в строгой, зрелой, нерушимой форме нравов и обычаев. Таково было бы различие между живым и застывшим стилем. Однако, подобно тому как напор этой живой формы захватывает и священство, вырабатывая как в готическую, так и в ведическую эпохи тип священника-рыцаря, романско-готический сакральный язык форм захватывает все, что стоит в связи с этой мирской жизнью, будь то одежда, оружие, комнаты и утварь, и стилизирует поверхность жизни. Но история искусств не должна обманывать себя относительно этого чуждого ей мира; все ограничивается поверхностью.

Города поначалу ничего к этому не прибавляют. Посреди “породистых” домов, которые теперь выстроены в улицы и в стенах которых бережно удерживается планировка и жизненный уклад крестьянского дома, лежит горсточка культовых строений, которые имеют стиль. Они являют собой неоспоримое средоточие истории искусств и излучают свою форму на площади, фасады и интерьеры. Когда на место замков становятся городские дворцы и патрицианские дома, все они по-прежнему не обладают стилем, но воспринимают и несут его. Подлинное бюргерство уже не имеет метафизической творческой силы ранней религии Оно продолжает творить орнамент, но не здание как орнамент. С этого момента при достижении городом зрелости история искусств распадается на истории отдельных видов искусства Картина, статуя, дом — все это отдельные объемы приложения стиля Но теперь и церковь -это такой же дом Готический собор есть орнамент, барочная церковь есть архитектурное тело, покрытое орнаментикой То, что было подготовлено ионийским стилем и барокко XVI столетия, осуществили коринфский ордер и рококо Здесь дом и орнамент окончательно и бесповоротно отделяются друг от друга, даже шедевры церковной и монастырской архитектуры XVIII столетия не способны скрыть того, что все это искусство стало мирским, т е. украшением, эпохи ампира стиль переходит во вкус , а с концом этой эпохи зодчество превращается в художественную промышленность. Здесь орнаментальный выразительный язык и с ним история искусегва обретает свой конец.

 

  • Из раздела “ИСТОРИЧЕСКИЕ ПСЕВДОМОРФОЗЫ”
  • В пласте горной породы заключены кристаллы определенного минерала. Возникают трещины и разломы; вода просачивается вовнутрь и вымывает с течением времени кристаллы, так что остаются лишь пустоты, сохраняющие их форму Позднее в игру вступают вулканические явления, взрывающие породу: расплавленные массы пробиваются вовнутрь, застывают и в свою очередь кристаллизуются Но им уже не дано образовать свою собственную форму — они должны заполнить наличную, так возникают поддельные формы, кристаллы, внутренняя структура которых противоречит их внешнему строению, один вид минерала с внешними чертами другого. Минералоги именуют это псевдоморфозой

    Исторические псевдоморфозы — так называю я случаи, когда чужая старая культура так властно тяготеет над страной, что молодая и родная для этой страны культура не обретает свободного дыхания и не только не в силах создать чистые и собственные формы выражения, но даже не осознает по-настоящему себя самое Все вышедшее из глубин изначальной душевности изливается в пустые формы чуждой жизни; юные чувства застывают в старческие произведения, и вместо свободного развертывания собственных творческих сил только ненависть к чужому насилию вырастает до гигантского размаха

    Таков случай арабской культуры. Ее предыстория лежит всецело в регионе древнейшей вавилонской цивилизации, которая уже два тысячелетия была добычей сменявших друг друга завоевателей Ее “эпоха Меровингов” выразилась в диктатуре малочисленных персидских племенных групп, неразвившегося народа типа остготов, чье двухсотлетнее и почти неоспаривавшееся господство имело своей предпосылкой неимоверную усталость этого населенного феллахами мира Но после 300 г. до н э молодые народы этого региона, где от Синая и до Загра господствовала арамейская речь, переживают великое пробуждение. Новое отношение человека к богу, совершенно новое ощущение мира пронизывает — как это было в эпоху Троянской войны и в эпоху Саксонских императоров — все сохранившиеся религии, безотносительно, носили ли они имена Ахура Мазды, Ваала или Яхве, повсюду подготавливается одно великое творение, но как раз в этот момент, и притом таким образом, что внутренняя связь не совсем исключена (ибо персидское владычество покоилось на определенных душевных предпосылках, которые именно теперь исчезли), появляются македоняне — для Вавилона еще одна волна авантюристов, как все предыдущие,— и распространяют над странами вплоть до Индии и Туркестана тонкий пласт античной цивилизации Правда, царства диадохов могли незаметно превращаться в государства пред-арабского духа, царство Селевкидов, которое почти полностью совпадало с регионом арамейского языка, стало таковым уже около 200 г до н э Но начиная с битвы при Пидне, оно постепенно включается в своих восточных частях в состав античной империи и таким образом оказывается под мощным воздействием духа, центр тяжести которого лежал в бесконечной дали Так была подготовлена псевдоморфоза.

    Магическая культура занимает географически и исторически наиболее центральное место в группе великих культур — единственная, которая в пространстве и времени соприкасается почти со всеми остальными. Поэтому структура всеобщей истории в нашей сумме представлений о мире всецело зависит от того, распознаем ли мы внутреннюю форму этой культуры, так искаженную внешними формами, но как раз эта последняя в силу теологических и филологических предрассудков, а еще больше — в силу раздробленности современной специальной науки — до сего времени не была распознана. Исследовательская работа на Западе с давнего времени распадается не только по материалу и методам, но по самому своему мышлению на ряд специальных областей, бессмысленная изоляция которых сделала невозможным, чтобы большие вопросы были хотя бы замечены. Больше, чем где бы то ни было, “специальность” сыграла свою роковую роль применительно к проблеме арабского мира. Историки по специальности держались сферы интересов классической филологии, но горизонт последних кончался на восточной границе греческого языка. Поэтому глубинное единство развития по обе стороны этой границы, попросту не существовавшей для душ, так и не было замечено. Результатом была перспектива: античность — средневековье — Новое время, ее внешние границы и внутреннее единство были определены употреблением греческого и латинского языков. Аксум, Саба, а равно и царство Сасанидов для знатока классических языков, державшегося “текстов”, оказались недоступными, а потому как бы не существовавшими в истории Литературоведы, опять-таки филологи, смешивали дух языка и дух произведении. То, что в арамейском регионе было создано или хотя бы только сохранено на греческом языке, было отнесено по ведомству “позд-неантичной” литературы. Тексты на других языках не попадали в область этой дисциплины и поэтому отходили к историям других литератур Но как раз здесь-то и был самый разительный пример того, что ни одна история литературы на свете не укладывается в языковые границы (Это важно и для западных литератур- немецкая литература отчасти латиноязычна, английская отчасти пользовалась французским языком.) Здесь перед исследователями должна была открыться замкнутая группа магических национальных литератур, внутренне единая по духу, но пользовавшаяся различными языками, в том числе и классическими Ибо нация магического стиля не имеет своего родного языка. Существует талмудическая, манихейская, несторианская и даже неопифагорейская национальные литературы, но нет греческой или еврейской. История религии разлагает эту область на отдельные дисциплины в соответствии с западноевропейскими вероисповеданиями, причем для христианской теологии решающей была и по сей день остается “филологическая граница” на востоке. Персидский мир достался иранской филологии. Поскольку тексты “Авесты” не созданы, но распространялись на арийском диалекте, вся эта неимоверная проблема рассматривалась как побочная задача для индологов и постольку совершенно исчезла из поля зрения христианской теологии Наконец, для истории талмудического иудаизма вообще не осталось особой специальности, поскольку еврейская филология образует одну дисциплину с изучением Ветхого Завета.

    2

    Пожалуй, римский мир времен цезарей смутно сознавал свое положение Поздние авторы постоянно жалуются на убыль населения и духовную опустошенность Африки, Испании, Галлии и прежде всего исходных регионов античной культуры — Италии и Греции Регулярным исключением из этой прискорбной картины оказываются провинции, принадлежащие к магическому миру. В особенности Сирия густо населена и переживает наравне с принадлежащей парфянам Месопотамией великолепный расцвет, касающийся как крови, так и души. Перевес молодого Востока внятен для каждого и должен был в конце концов обрести также и политическое выражение Революционные войны между Марием и Суллой, Цезарем и Помпеем, Антонием и Октавианом оказываются, если смотреть на них отсюда, поверхностным историческим эпизодом, за которым все отчетливее проступает попытка эмансипировать этот Восток от выбывающего из истории Запада, просыпающийся мир — от мира феллахов. Перенос столицы в Византию был грандиозным символом . Но этот акт совершился с опозданием на целых три века, а это были решающие века ранней магической культуры.

    Псевдоморфоза начинается с битвы при Акциуме здесь должен был победить Антонии. Решалась совсем не борьба между Римом и эллинизмом, эта борьба была доиграна при Каннах. При Акциуме нерожденная арабская культура стояла против дряхлой античной цивилизации. Дело шло об аполлоновском или магическом духе, о богах или едином боге, о принципе или халифате. Победа Антония освободила бы магическую душу, его поражение подчинило регион этой души окаменевающему цезаризму Последствия были бы сопоставимы с последствиями битвы при Type и Пуатье в 732 г., если бы там победили арабы и им удалось превратить “Франкистан” в халифат Северо-Востока Арабский язык, арабская религия и арабские формы общественной жизни были бы восприняты господствующей верхушкой, на Луаре и Рейне выросли бы гигантские города по типу Гренады и Кайруана, готическое чувство было бы принуждено выражать себя в застывших формах мечети и арабески, и на месте немецкой мистики перед нами была бы разновидность суфизма. То обстоятельство, что аналогичные вещи действительно произошли в арабском мире, было последствием неспособности сирийско-персидского населения выдвинуть своего Карла Мартелла, который вместе с Митридатом, с Брутом и Кассием или с Антонием и через их головы сразился бы с Римом.

    Вторая псевдоморфоза лежит сегодня перед нашими глазами: петровская Россия. Русская героическая сага былинного типа достигает своей вершины в киевском круге сказаний о князе Владимире с его рыцарями Круглого Стола и о народном богатыре Илье Муромце. Все неизмеримое различие между русской и фаустовской душой уже отделяет эти былины от “современных” им сказаний времен переселения народов об Артуре, об Эманарихе и Нибелунгах в форме поэм о Гильдебранде и о Вальтари. Русская эпоха Меровингов начинается со свержения татарского владычества и длится через времена последних Рюриковичей и первых Романовых до Петра Великого. Я рекомендую любому прочесть франкскую историю Григория Турского (до 591) и параллельно соответствующие разделы у старомодного Карамзина, в первую очередь касательно Ивана Грозного, Бориса Годунова и Шуйского. Большего сходства невозможно вообразить. За этой московской эпохой великих боярских родов и патриархов следует с основанием Петербурга (1703) псевдоморфоза, которая принудила примитивную русскую душу выражать себя сначала в чуждых формах позднего барокко, затем в формах Просвещения и позднее в формах XIX в Петр Великий стал для русской сущности роковой фигурой. Невольно думаешь о его “современнике” Карле Великом, который планомерно и с приложением всех своих сил добивался того, что только что предотвратил своей победой Карл Мартелл: господства мавританско-византийского духа. Существовала возможность управлять русским миром по типу Каролингов или по типу Селевкидов, т. е. в старорусском или в “западническом” духе, и Романовы решились на второе. Селевкиды хотели видеть вокруг себя эллинов, не арамейцев

    За пожаром Москвы, грандиозным символическим деянием молодого народа, в котором сказалась достойная Маккавеев ненависть ко всему чужому и иноверному, последовали въезд Александра I в Париж, Священный союз и участие в концерте западных великих держав. Народ, назначением которого было — в течение поколений жить вне истории, был искусственно принужден к неподлинной истории, дух которой для исконной русской сущности был просто-напросто непонятен В лишенной городов стране с ее старинным крестьянством распространялись, как опухоли, города чужого стиля Они были фальшивыми, неестественными, неправдоподобными до глубины своей сути “Петербург — это самый абстрактный и искусственный город, который только существует на свете”,— замечает Достоевский. Хотя он сам родился в этом городе, у него было чувство, что в одно прекрасное утро Петербург растает вместе с рассветными туманами Такой же привиденческий и неправдоподобный облик имели роскошные эллинистические города, рассеянные по арамейским полям. Так их видел Иисус в своей Галилее. Так должен был чувствовать апостол Петр, когда он увидел императорский Рим.

    Москва — святая, Петербург — Сатана; Петр Великий предстает в распространенной народной легенде как Антихрист. В точности так же выражает себя во всех апокалипсисах арамейской псевдоморфозы, в книгах Даниила и Еноха из эпохи Маккавеев вплоть до “Откровения Иоанна Богослова-”, до книги Баруха и IV книги Ездры, написанных после разрушения Иерусалима, ненависть против Антиоха Антихриста против Рима — Блудницы Вавилонской, против городов Запада с их интеллектом и роскошью, со всей античной культурой в целом Все, что возникает, неистинно и нечисто; это изнеженное общество, пронизанные интеллектом искусства социальные сословия, чуждое государство с его цивилизованной дипломатией, судебные приговоры и административные распоряжения Нельзя вообразить себе большей противоположности, нежели между русским и западным, иудейско-христианским и позднеантичным видами нигилизма между ненавистью к чужому, отравляющей еще не рожденную культуру в материнском лоне ее родины, и отвращением к собственной культуре, вершины которой вконец приелись Глубочайшее религиозное мировосприятие, неожиданные озарения, дрожь робости перед грядущим сознанием, метафизические грезы и порывы стоят в начале истории, доходящая до боли интеллектуальная ясность — в конце истории В обоих вышеназванных псевдоморфозах то и другое перемешано. “Нынче все размышляют на улицах и площадях о вере”,— так говорится у Достоевского Это же самое можно было бы сказать о Иерусалиме и Эдессе Молодые люди довоенной России, грязные, бледные, возбужденные и постоянно занятые метафизикой, все созерцающие глазами веры, хотя бы речь, по видимости, шла об избирательном праве, о химии или о женском образовании,— ведь это же иудеи и ранние христиане эллинистических больших городов, которых римлянин рассматривал с такой насмешкой, с отвращением и с тайным страхом.

    3

    За пределами псевдоморфозы, и притом тем сильнее, чем ничтожнее было в данном месте влияние античного духа, прорываются формы истинной рыцарской эпохи Схоластика и мистика, вассальная верность, миннезанг, воодушевление крестовых походов — все это уже присутствовало в арабской культуре первых веков, надо только суметь это найти И после Септимия Севера номинально существовали легионы, но они выглядят на Востоке как дружина какого-нибудь герцога, назначают должностных лиц, но на деле происходит передача еще одному графу лена, в то время как на Западе титул цезаря попадает в руки племенных главарей, на Востоке он превращается в ранний халифат, имеющий поразительное сходство с феодальным государством ранней готики В империи Сасанидов, в Хауране, в Южной Аравии наступает под линное рыцарское время В Аксуме в раннехристианскую эпоху возникают мощные замки и королевские гробницы с величайшими во всем мире монолитами Бесконечные христианско-иудейские войны между Южной Аравией и империей Аксума носят рыцарский характер и нередко переходят в дружинные походы, предпринимаемые баронами из своих замков.

    В Северной Аравии при дворах Гассанидов и Лахмидов развивается настоящая поэзия трубадуров и миннезингеров, и поэты-рыцари справляли во времена отцов церкви свои поединки “словом, копьем и мечом” Среди них был и еврей Самуил, господин замка на Аль Аблак В сравнении с этой лирикой позднеарабская поэзия, процветавшая с 800 г в Испании, оказывается всего-навсего романтикой, стоящей к этому староарабскому искусству в таких же отношениях, в каких Уланд и Эйхендорф находятся к Вальтеру фон дёр Фогельвейде.

    Этого молодого мира первых столетий нашей эры наши специалисты по древней истории и по теологии просто не видят За нимаясь событиями позднереспубликанского и императорского Рима, они усматривают здесь примитивные и, во всяком случае, несущественные обстоятельства Но рати парфян, вновь и вновь выступавшие против римских легионов, состояли из маздаистов, охваченных рыцарским воодушевлением. В этих войсках царило настроение крестовых походов Так могло бы статься и с христианством, если бы оно не всецело стало жертвой псевдоморфозы. Настроение было готово и здесь. Тертуллиан говорил о “воинстве Христовом”, и таинство обозначалось как воинская присяга. Во время поздних гонении Христос был героем, в честь которого его дружина выходила на поле, только вместо христианских рыцарей и графов здесь были римские легаты, а вместо замков и турниров — по эту сторону римской границы — только лагери и казни . Однако же то, что случилось при Траяне в 115г., было, собственно, не войной с парфянами, а доподлинным иудейским крестовым походом, во время которого все неверующие — “греческое” население Кипра, будто бы 240 тыс. человек,— было вырезано. То, как евреи во время этих событий обороняли Нисибину, вызвало всеобщее восхищение. Воинственная Адиабена была иудейским государством. Во время всех парфянских и персидских походов против Рима крестьянско-рыцарские отряды из месопотамских евреев сражались в первых рядах.

    Наряду с этим в те же ранние века возникает также великолепная схоластика и мистика магического стиля, которые процветают в прославленных высших школах всего арамейского региона: в персидских школах Ктесифона, Решаина, Гунджишапура, в иудейских школах Суры, Нехардеи и Пумбадиты, в школах прочих “наций” в Эдессе, Нисибине, Киннесрине. Здесь расположены центры процветающей магической астрономии, философии, химии и медицины, но на западе весь этот великий феномен испорчен псевдоморфозой. Все, что по своему происхождению и духу принадлежит магическому кругу, переходит в Александрии и в Бейруте в формы греческой философии и римской юриспруденции; все это записывается на греческом и латинском языках, втискивается в чуждые и давно окаменевшие литературные формы и фальсифицируется дряхлым образом мышления совершенно гетерогенной цивилизации. Тогда, а не с возникновением Ислама, начинается арабская наука. Но поскольку наши филологи открывали только то, что появилось в позднеантичной обработке в Александрии и Антиохии, и не имели ни малейшего понятия о неимоверном богатстве арабской архаики и о подлинных ключевых пунктах ее изысканий и созерцаний, смогло возникнуть абсурдное мнение, будто “арабы” были духовными эпигонами античности. В действительности почти все, что — если смотреть от Эдессы — по ту сторону филологической границы предстает современному глазу как плод позднеантичного духа, было только отражением сокровенных глубин раннеарабской души. Здесь мы стоим перед псевдоморфозой магической религии.

    Единственная в своем роде особенность, благодаря которой христианство поднялось над прочими религиями этой богатой архаики,— образ Иисуса. Среди всех великих творений этих лет не было ничего, что можно было бы поставить рядом с ним. Для того, кто тогда читал историю его гибели и слушал о том, как она незадолго до того произошла — последнее шествие в Иерусалим. наполненная страхом последняя вечеря, час отчаяния в Гефсиманском саду и крестная смерть,— для того все легенды и священные приключения Митры, Аттиса и Осириса должны были показаться пустыми и плоскими.

    Здесь нет философии. Его изречения — это слова ребенка, окруженного чуждым, дряхлым и больным миром. Никаких социальных размышлений, никаких проблем, никакого умствования. Как тихий остров блаженных, покоится жизнь этих рыбаков и ремесленников с Генисаретского озера среди эпохи великого Тиберия, вдали от всяческой мировой истории, без малейшего представления о жизненной реальности, в то время как вокруг сияют эллинистические города со своими храмами и театрами, с утонченным западным обществом и с шумливыми развлечениями черни, с римскими когортами и греческой философией. Когда его друзья и спутники состарились, а брат распятого возглавлял кружок в Иерусалиме, из рассказов и изречений, которые ходили из уст в уста по маленьким общинам, собрался живой образ столь потрясающей одухотворенности, что он породил собственную форму изображения, не имевшую образцов ни в античной, ни в арабской культуре: Евангелие.

    Неимоверное возбуждение, подобное тому, которое познал германский мир около 1000 г., охватило весь арамейский край. Магическая душа проснулась. То, что было заложено в пророческих религиях как предчувствие, что проступало в метафизических контурах к эпохе Александра, теперь сбывалось, осуществлялось. И это осуществление пробудило с неизъяснимой силой первобытное чувство страха. Это принадлежит к последним тайнам человеческой сущности и подвижной жизни вообще,— что рождение Я тождественно с рождением мирового страха. Когда перед микрокосмом раскрывается макрокосм, широкий, подавляющий, бездна чуждого, пронизанного светом бытия и стремления, это заставляет маленькое, одинокое Я испуганно забиться в себя. Страх перед собственным сознанием, который временами нападает на детей, не возвращается ко взрослому даже в самые темные часы своей жизни. Но как раз этот смертельный страх окружал прорыв новой культуры. В этих рассветных сумерках магического мироотношения, которое было робким, неуверенным, неясным для самого себя, раскрылось новое видение о близком конце мира. Это — первая мысль, с которой до сих пор каждая из культур приходила к осознанию себя. Трепет откровений, чудес, заглядывания в последние первоосновы вещей овладел каждой хоть сколько-нибудь глубокой душой. Мыслили и жили только в апокалиптических образах. Действительность стала видимостью. Причудливые и жуткие видения пересказывались таинственным тоном, вычитывались из смутных и темных текстов и немедленно понимались с непосредственной внутренней уверенностью. От одной общины к другой, от деревник деревне совершали свой путь такие тексты, о которых даже невозможно сказать, что они принадлежат определенной религии. Они имеют персидскую, халдейскую, иудейскую окраску, но они вобрали в себя все, что тогда совершилось в душах. Канонические книги национальны, апокрифические — интернациональны в буквальном смысле. Они просто есть, но кажется, что их никогда никто не составлял. Их содержание расплывается: и сегодня оно одно, а завтра —иное. Притом они менее всего “литература”. Они подобны устрашающим портальным фигурам с романских соборов Франции, которые равным образом представляют собой не “искусство”, но запечатленный в камне страх. Каждый знал этих ангелов и бесов, эти вознесения на небеса и сошествия во ад божественных существ, первочеловека или второго Адама, посланца божия. Спасителя последних времен, Сына Человеческого, вечный Город и Страшный Суд. Пусть в чуждых городах и в центрах персидского и иудейского жречества различные доктрины становились объектом понятийных дефиниций и полемики — здесь, в народных низах, почти не было отдельных религий, но одна всеобщая магическая религиозность, которая наполняла все души и выражалась в образах самого различного происхождения. Конец света близок. Его ожидали. Знали, что должен явиться “Он”, тот, о котором говорило любое откровение. В эту эпоху неимовернейшего, от года к году нараставшего напряжения, совсем близко ко времени рождения Иисуса, возникла также мандейская религия искупления, основатель или генезис которой нам неизвестны. Из ее поразительной литературы в наше время делается известным одно сочинение за другим. Здесь сосредоточены все черты великих пророческих религий и вся сокровищница глубочайших прозрений и образов, которые со времен пророков создала апокалиптика. От античного мышления и восприятия в этот подземный магический мир не проникало ни малейшего дуновения. Начало новой религии, вероятно, навсегда утрачено. Но одна историческая фигура мандейства выступает с захватывающей ясностью, трагическая в своей воле и своей гибели и в этом сходная с самим Иисусом: эта фигура — Иоанн Креститель. Почти не принадлежа более к иудаизму, наполняясь неистовой ненавистью к духу Иерусалима — что точно отвечает исконно русской ненависти к Петербургу, он проповедует конец света и пришествие бар-наша, Сына Человеческого, который отныне более не обетованный национальный мессия иудеев, но носитель мирового пожара. К нему пришел Иисус и стал одним из его учеников. Отныне апокалиптический и особенно мандейский мир идей всецело заполнил сознание Иисуса. Чуждым и бессмысленным мороком представал ему иной мир — мир исторической реальности. То, что должен явиться некий “Он”, дабы положить конец столь нереальной реальности, было для него само собой разумеющейся истиной, и он начал вслед за своим учителем Иоанном возвещать эту истину. До сих пор самые старые из канонических Евангелий дают понятие о времени, когда он был в своем сознании только пророком.

    Но в его жизни был момент, когда на него сходит смутная догадка и затем полная уверенность: это Ты сам. Это было тайной, в которой он сначала почти не решался признаться самому себе, затем делился со своими ближайшими друзьями и спутниками. Если что-нибудь ручается за совершенную чистоту и честность его мыслей, так это сомнение, не обманывает ли он себя, которое вновь и вновь его охватывало и о котором впоследствии вполне добросовестно рассказывали его ученики. Вот он приходит на родину. Вся деревня сбегается. Опознают бывшего плотника, оставившего свою работу, возмущаются. Семья, его мать и многочисленные братья и сестры пристыжены и хотят его задержать. Ощутив на себе столько знакомых глаз, он испытывает растерянность, и магическая сила оставляет его (Марк, 6). В Гефсиманском саду к леденящему страху перед предстоящим примешивается сомнение в своей миссии, и уже на кресте слышали от него страдальческий вопль, что Бог оставил его .

    Даже в эти последние часы он жил всецело в представлениях своего апокалиптического мира. Он никогда не видел на деле вокруг себя другого мира. То, что было для римлян, карауливших его, действительностью, составляло для него предмет безграничного изумления, морок, который мог неожиданно перейти в ничто. Он обладал чистой и неподдельной душой лишенной городов земли. Жизнь городов, интеллект в городском смысле слова были ему совершенно чужды. Действительно ли он увидел тот полуантичный Иерусалим, в который он вступил как Сын Человеческий, и понял ли он его историческую сущность? Что потрясает в его последних днях, так это столкновение фактов и истин, двух миров, которые никогда не поймут друг друга: то, что он даже не знал, что с ним происходило.

    Он прошел с сокровищем благовестия по своей земле, но эта земля была Палестина. Он родился в пределах античной империи и жил на глазах иерусалимского иудаизма, и как только его душа из своего самоуглубления и осознания своей миссии взглянула вовне, она натолкнулась на действительность римского государства и фарисейского сословия. Отвращение к жесткому и своекорыстному идеалу последнего, которое Иисус разделял со всем мандейством и, без сомнения, с иудейским крестьянством отдаленных восточных областей, проходит сквозь его речи как первая и устойчивая примета. Ему претило это нагромождение рассудочных формул, которое притязало быть единственным путем к спасению. И все же в лице фарисейства перед ним был лишь иной тип религиозности, противопоставляющий его убежденности раввиническую логику.

    Здесь всего-навсего Закон стоял против Пророков . Но когда Иисуса привели к Пилату, мир фактов и мир истин встретились непосредственно и непримиримо в столь ужасающей отчетливости и весомости символики, как ни в одной другой сцене всей мировой истории. Раздвоение, изначально лежащее в основе всяческой подвижной жизни уже постольку, поскольку она есть, поскольку она есть существование и бодрствование, приняло здесь высшую из всех форм человеческого трагизма, которые вообще мыслимы. В знаменитом вопросе римского прокуратора “Что есть истина?” (единственное слово в Новом Завете, в котором чувствуется порода!) лежит весь смысл истории, где значимо только деяние,— ранг государства, воины, крови, полное всемогущество удачи и гордость великой судьбой. И на это не уста, но молчаливое чувство Иисуса ответило иным вопросам, имеющим окончательное значение для мира религии: “Что есть действительность?” Для Пилата она была всем, для него самого — ничем. Иначе и не может вести себя истинная религиозность перед лицом истории и ее сил, иначе она не имеет права оценивать деятельную жизнь, и когда она все-таки делает это, она перестает быть религией и сама подпадает под власть духа истории.

    Царство Мое не от мира сего — вот последнее слово, в котором ничего нельзя изменить никакими перетолкованиями и которым каждый должен проверить, какой выбор предопределен для него рождением и природой. Существование, которое заставляет служить себе бодрствование, или бодрствование, подчиняющее существование; такт или напряжение, кровь или дух, история или природа, политика или религия: здесь возможно только беспощадное или — или и никакого честного компромисса. Государственный человек может быть глубоко религиозным, благочестивей может отдать жизнь за отечество — но оба они обязаны знать, на какой стороне стоят на самом деле. Прирожденный политик в пределах своего мира фактов презирает далекие от жизни способы рассмотрения вещей идеолога и этика — он прав. Для верующего весь азарт и успех исторического мира греховен и лишен ценности — он тоже прав. Правитель, который вознамерился усовершенствовать религию с оглядкой на политические, практические цели,— глупец. Моралист, который хочет внести истину, справедливость, мир, просветление в мир действительности,— равным образом глупец. Ни одна вера никогда не могла изменить мир, и ни один факт никогда не мог опровергнуть веру. Не существует моста между устремленностью времени и вневременно вечным, между ходом истории и пребыванием божественного миропорядка, в структуре которого “провидение” есть слово для предельного случая каузальности. Вот последний смысл того мгновения, когда Пилат и Иисус стояли друг против друга. В одном — историческом — мире Римлянин послал Галилеянина на крест: такова была его судьба. В другом мире Рим подпал проклятию и крест стал залогом искупления: такова “божья воля”.

    Религия есть метафизика и ничего более: credo, quia absurdum. И притом познанная, доказанная или почитаемая доказанной метафизика — не более как философия или ученость. Мы же имеем в виду пережитую метафизику, немыслимое как несомненность, сверхъестественное как данность, жизнь в ирреальном, но истинном мире. Иначе Иисус не прожил бы ни единого мгновения. Он не был проповедником нравственности. Усматривать в морали конечную цель религии — значит не понимать последнюю. Это девятнадцатое столетие, “просветительство”, гуманистическое филистерство. Приписывать Иисусу социальные установки — кощунство... Религия есть всецело метафизика, потусторонность, бодрствование посреди мира, в котором свидетельства чувств высветляют только передний план; религия есть жизнь в сверхчувственном и со сверхчувственным, и там, где недостает силы, чтобы обладать таким бодрствованием или хотя бы верить в него, там подлинная религия перестает существовать. Царство Мое не от мира сего — только тот, кто способен измерить всю весомость этого постижения, способен понять его глубочайшие высказывания. Лишь поздние, городские времена, уже неспособные заглядывать в такие бездны, переносят остаток религиозности на мир внешней жизни и заменяют религию гуманными чувствами и настроениями. метафизику — моральной проповедью и социальной этикой . В Иисусе мы видим как раз противоположность этому. “Отдайте Кесарево Кесарю” — это значит: подчиняйтесь властям мира фактов, терпите и не спрашивайте, “справедливы” ли эти силы. Существенно только спасение души. “Посмотрите на полевые лилии” — это значит: не пекитесь о богатстве и бедности. Они оба привязывают душу к заботам этого мира. “Вы должны служить Богу или Маммоне” — под Маммоной здесь подразумевается вся действительность сполна. Проявление плоского и трусливого духа — пытаться толкованиями устранить из этого требования его величие. Между работой для собственного обогащения и для социального комфорта “всех” он просто не усматривал разницы. Когда он ужаснулся перед богатством, когда первоначальная иерусалимская община, представлявшая из себя строгий орден, а не клуб социалистов, отвергала собственность, то в этом проявляется величайший из мыслимых контрастов к “социальному умонастроению”: не потому, что внешнее положение — все, но потому, что оно — ничто; не из высокой оценки, но из безусловного презрения к посюсторонней удовлетворенности исходят подобные убеждения. Но во всяком случае должно быть в наличности нечто, перед лицом чего всякое земное счастье превращается в ничто. Мы снова имеем дело с контрастом между Толстым и Достоевским. Толстой, горожанин и западник, увидел в Иисусе лишь социал-моралиста и вместе со всем цивилизованным Западом, умеющим только переделять, но не отрекаться, низвел раннее христианство до уровня социал-революционного движения — и притом из недостатка в метафизической мощи. Достоевский, который был бедняк, но временами почти святой, никогда не думал о социальных усовершенствованиях : чем поможешь душе, устранив собственность?..

     

    МАГИЧЕСКАЯ ДУША

    8

    Мир, раскрывающийся перед магической бодрственностью, обладает особым родом протяженности, которую можно назвать протяженностью пещеры — с той оговоркой, что западному человеку очень трудно найти в своем запасе понятий хотя бы слово, сколько-нибудь намекающее на смысл магического “пространства”. Ибо “пространство” обозначает для воспринятия обеих культур совершенно разные вещи. Мир как пещера — это столь же отлично от фаустовского мира как дали с его страстным устремлением в глубину, сколь и от античного мира как средоточия телесных вещей. Коперниковская система, в которой Земля теряется, должна предстать перед арабской мыслью как нечто безумное и развратное. Церковь Запада была совершенно права, когда она противодействовала представлению, несоединимому с Иисусовым восприятием вселенной. И халдейская астрономия пещеры, которая была для персов и евреев, для людей псевдоморфозы и ислама чем-то вполне естественным и убедительным, становилась понятной для немногих подлинных греков, принимавших ее к сведению лишь через ложное понимание ее пространственных основоположений.

    Тождественное бодрственности напряжение между макрокосмом и микрокосмом порождает в космологической концепции любой культуры дальнейшие противоположности символического значения. Всякое человеческое восприятие или понимание, вера или знание формируется некой противоположностью, которая делает их не актами индивида, но выражением сверхличного. Для античности мы знаем господствующую над всякой бодрственностью противоположность материи и формы, для Запада — противоположность силы и массы. Но напряжение теряется здесь в частностях и разряжается в отдельных проявлениях. В мировой Пещере оно пребывает, зыблемое в неясной борьбе, и через это возвышается до того — “семитического” — прадуализма, который в тысяче образов и все же не изменяясь наполняет магический мир. Свет светит в Пещере и борется с тьмой (Ио. I, 5). Свет и тьма — магические субстанции. Горнее и дольнее, небеса и земля становятся сущностными силами, находящимися в борьбе. Но эти противоположности изначальнейшего чувственного восприятия смешиваются с противоположностями размышляющего и оценивающего понимания: добро и зло. Бог и Сатана. Смерть для автора Евангелия от Иоанна, как и для строгого мусульманина, есть не прекращение жизни, но нечто, некая сила рядом с жизнью, и оба спорят за обладание человеком.

    Но важнее, чем все это, предстает противоположность духа и души — по-еврейски руах и нефеш, по-персидски аху и урван, по-мандейски монухмед и гюан, по-гречески пневма и псюхэ,— которая впервые выявляется в глубинном чувстве пророческих религий, затем пронизывает всю апокалиптику и, наконец, образует и строит все мировоззрения пробудившейся культуры: у Филона, апостола Павла и Плотина, у гностиков и мандеев, у Августина и в Авесте, в исламе и у каббалистов. Руах первоначально означает ветер, нефеш — дыхание. Нефеш неизменно в какой-то мере остается сродни телу и земному, дольнему, злу, тьме. Ее устремление направлено “горе”. Руах принадлежит к сфере божественного, горнего, света. Осеняя людей, он производит в них богатырство (Самсон), священный гнев (Илия), озарение судьи, изрекающего приговор (Соломон), и все роды пророчества и экстаза. Он изливается. Со времен Исайи (II, 2) Мессия становится воплощением руах. Согласно филону и исламской теологии, люди от рождения делятся на психиков и пневматиков (“избрание” — понятие, органично соответствующее мировой Пещере и кисмету). Все сыны Иакова — пневматики. Для апостола Павла (I Кор. 15) смысл Воскресения сосредоточен в противоположности между психическим и пневматическим телом, которая у него, у Филона и в Откровении Баруха покрывается противоположностью небес и земли, света и мрака. Спаситель для него есть небесная пневма . В Евангелии от Иоанна Спаситель как Логос сливается со светом; в неоплатонизме он предстает как нус или как Всеединое — по античному словоупотреблению в антитезе к Фюсис . Павел и Филон сообразно с “античным”, т. е. западным, разделением понятий отождествили дух и плоть с добром и злом , Августин в качестве манихейца и сообразно с персидско-восточным разделением понятий противопоставляет и дух, и плоть, как злые по своей природе, Богу как единственно благому и основывает на этом свое учение о благодати, которое в сходном обличий совершенно независимо от него развивается и в исламе.

    Но души в глубине суть нечто раздельное, пневма всегда тождественна себе. Человек обладает душой, но к духу света и блага он может быть лишь причастен; божественное нисходит на него и таким образом связует всех отдельных долу с Единым горе. Это исходное чувство, господствующее надо всеми верами и мнениями магического человечества, есть нечто единственное в своем роде и отделяет не только мировоззрение, но и любой род магической религиозности в самой ее сути от всякой другой. Эта культура была, как мы уже показали, в полном смысле слова культурой середины. Она могла позаимствовать у большинства других культур их формы и идеи; то, что она все же не сделала этого, что она вопреки всему напору и предложению чужого в такой степени осталась госпожой собственной внутренней формы, свидетельствует о непреходимой бездне различия. Из сокровищниц вавилонской и египетской религии она едва согласилась принять несколько имен; античная и индийская культура или, точнее, их цивилизованное наследие — эллинизм и буддизм — довели ее внешнее выражение до псевдоморфозы, но даже не коснулись ее сущности. Все религии магической культуры от творений Исайи и Заратустры вплоть до ислама образуют совершенное внутреннее единство мироощущения, и в такой же мере, в какой в вере Авесты не отыскать даже одной черты брахманизма, в раннем христианстве—даже следа античного чувства, но исключительно имена, образы и внешние формы, так и германско-католическое христианство не смогло воспринять даже дуновения мирочувствия религии Иисуса, восприняв всю сумму заповедей и обрядов.

    В то время как фаустовский человек есть некое Я, на самое себя опирающаяся сила, в последней инстанции принимающая решение о бесконечном, в то время как аполлоновский человек как сома между другими себе подобными отвечает лишь за себя самого, магический человек в своем духовном бытии есть лишь составная часть некоего магического Мы, которое спускается с высот и во всех членах общины сохраняет единство Как тело и душа, он принадлежит самому себе, но нечто иное, чуждое и высшее, пребывает в нем, и потому он чувствует себя со всеми своими прозрениями и убеждениями лишь членом некоего консенсуса, который в качестве истечения божества исключает всякое заблуждение, но также и всякую возможность оценивающего Я Истина есть для него нечто иное, чем для нас. Все наши методы познания, зиждущиеся на собственном единичном суждении, оказываются для него безумием и слепотой, а их научные результаты — делом Лукавого, который смущает дух и вводит в обман относительно своих целей. Здесь лежит последняя, для нас совершенно непостижимая тайна магического мышления в его мире — Пещере: невозможность мыслящего, верящего, знающего Я есть предпосылка всех основных представлений всех этих религий Если античный человек противостоит своим богам как тело другим телам, если фаустовское волящее Я в своем широком мире ощущает, как равным образом фаустовское и водящее божество повсюду обнаруживает себя, то магическое божество есть та неведомая, загадочная горняя сила, которая по произволу гневается или дарует благодать, закрывает себя мраком или возносит душу в область света Хотеть мыслить собственную волю бессмысленно, ибо “воля” и “мысль” в человеке есть только действия божества на него. Из этого несокрушимого пра-чувства, которое во всех обращениях, экстазах и размышлениях меняет только свои выражения, но не свой тип, с необходимостью возникает идея божественного Посредника, преображающего это положение из муки в блаженство,— такая идея, которая обнимает все магические религии и отделяет их от религий всех иных культур.

    Идея Логоса в самом широком смысле, извлеченная из магического светового ощущения Пещеры, есть точная параллель этого ощущения в магическом мышлении. Она означает, что от недостижимого божества исходит его дух, его “Слово” как носитель света и дарователь добра, и вступает в отношение к человеческой сущности, чтобы ее вознести, наполнить, искупить Эта различенность трех субстанций, не противоречащая их единству в религиозном мышлении, знакома уже пророческим религиям. Мерцающая светом душа Ахура Мазды есть Слово (Яшт 13, 31), и его святой дух (Спента Манью) беседует в одной из самых древних гат со злым духом (Ангра Манью, Ясна 45, 2). Подобное же представление проходит сквозь древнееврейскую словесность. Эта мысль, развитая у халдеев в различении бога и его Слова и в противопоставлении Мардука и Набу, а затем интенсивно пробивающаяся во всей арамейской апокалиптике, удержала свою отчетливость и творческую силу, через Филона и евангелиста Иоанна, через Маркиона и Мани перешла в талмудические доктрины и оттуда в каббалистические книги Йецира и Зохар, в соборные постановления и писания Отцов церкви, в позднюю Авесту и, наконец, в ислам, где Мухамед постепенно стал Логосом и в качестве мистически присутствующего, живого Мухамеда народной веры слился с образом Христа. Это представление настолько само собой разумеется для магического человека, что оно прорвало даже строго монотеистическую концепцию первоначального ислама, так что рядом с Аллахом появляется Слово Божие (калима). Дух Святой (рух) и “Свет Мухамеда”.

    Ибо для народной веры изначальный, исходящий из сотворения мира свет есть свет Мухамеда в образе павлина, созданный “из белой жемчужины” и окруженный покровами. Лучащаяся жемчужина, высветляющая темный дом тела, есть вошедший в человека Дух, понимаемый как субстанция, у мандеев в такой же мере, как и в “Деяниях апостола Фомы”.

    Так идея Логоса вновь и вновь возвращается к интуиции света, из которой она была извлечена магической мыслью. Мир магического человека наполнен настроением сказки. Дьявол и злые духи угрожают человеку, ангелы и феи защищают его. Существуют амулеты и талисманы, таинственные земли, города, постройки и существа, тайные сочетания букв, печать Соломона и Камень Мудрецов. И на все это изливается мерцающий свет Пещеры, который постоянно может быть поглощен привиденческой ночью. Тот, кому это богатство образов покажется причудливым, должен подумать о том, что в таком мире жил Иисус и что его учение должно быть понято лишь отсюда Апокалиптика есть сублимированное до предельной трагической мощи сказочное видение Уже в Книге Еноха перед нами предстают хрустальный дворец Бога, горы из драгоценных камней и темница для непокорных звезд Сказочный характер носит весь потрясающий мир представлений мандейства и позднее — гностицизма, манихейства, система Оригена и образы персидской Бундехеш; и когда эпоха великих видений прошла, эти представления перешли в поэзию легенд и многочисленные религиозные романы , из которых мы знаем христианские сочинения: Евангелие о детских годах Иисуса, “Деяния апостола Фомы” и направленные против апостола Павла Псевдоклиментины Существует история об отчеканенных Авраамом 30 сребрениках Иуды и сказка о “пещере сокровищ”, в которой глубоко под холмом Голгофы покоятся золото Рая и кости Адама То, что творил Данте, было именно поэтическим творчеством, но все это было действительностью и единственным миром, из которого люди не выходили Подобное восприятие недостижимо далеко для человека, который живет с динамической концепцией мира и в ней Если хочешь почувствовать, насколько чужда для нас внутренняя жизнь Иисуса — грустное прозрение для западного христианина, который весьма желал бы также и душевно возвести к нему строй своей религиозности,— и насколько она может быть в наше время пережита, собственно, только набожным мусульманином, нужно погрузиться в сказочные черты того миропонимания, которое было и его миропониманием. Только тогда возможно постичь, как мало восприняло фаустовское христианство из богатства церкви Псевдоморфозы, т. е. ничего от ее мироощущения, почти ничего от ее внутренней формы и много от ее понятий и образов.

    9

    Из “где” вытекает “когда” магической души. Это опять-таки не аполлоновское сосредоточение на точкообразном настоящем, но и не фаустовский порыв к бесконечно далекой цели. Здесь существование имеет иной такт и отсюда следует для бодрствования иной смысл времени как коррелята к магическому пространству. Первое, что чувствует над собой в качестве кисмета человек этой культуры от беднейшего раба и носильщика вплоть до пророка и халифа включительно, есть не безграничный бег времен, недопускающий вернуться раз потерянному мгновению, но начало и конец “дней сих, которые незыблемо утверждены и между которыми человеческое существование занимает свое от века уготованное место. Не только мировое пространство, но и мировое время имеет форму пещеры, и из этого вытекает глубокая, истинно магическая убежденность: “всему свое время”, от пришествия Искупителя, час которого записан в древних текстах, вплоть до самых пустяковых будничных дел. Перед лицом этой убежденности фаустовская спешка предстает бессмысленной и непонятной. На нем покоится, между прочим, и раннемагическая, особенно халдейская, астрология. И она предполагает, что все записано в звездной книге и что научно определимый заранее ход планет позволяет сделать умозаключение к ходу земных вещей. Античный оракул отвечал на тот единственный вопрос, который мог тревожить аполлоновского человека: об облике, о “как?” грядущих вещей. Вопрос Пещеры — “когда” Вся апокалиптика, душевная жизнь Иисуса, его страх в Гефсиманском саду и великое потрясение, вызванное его кончиной, становятся непонятными, если мы не понимаем этот правопрос магического существования и его предпосылки Безошибочный признак исчезания античной души — то, что астрология, проникая на запад, шаг за шагом вытесняет оракулов..

    Мировая история есть образ живого мира, в который человек чувствует себя вовлеченным через свое рождение, через своих предков и потомков и который он силится осмыслить, исходя из своего мироощущения Образ истории у античного человека тесно организован вокруг чистого настоящего Он содержит бытие, но не становление в настоящем смысле этого слова, а в качестве замыкающего фона — вневременной миф, который в рационализированном виде дает “золотой век” Но это бытие было пестрой мешаниной подъема, нисхождения, счастья и неудачи, слепой неопределенностью, вечным изменением, но во всех переменах неизменным, без направления, без цели, без “времени”. Чувство Пещеры требует обозримой истории с началом и концом мира, которые одновременно суть начало и конец человечества, как актами магической мощи некоего божества, а между ними, в границах Пещеры и с предопределенной длительностью, борьбы света с мраком, ангелов и язат с Ариманом, Сатаной, Иблисом. Наличная Пещера может быть обращена Богом в развалины и заменена новым творением Персидско-халдейские представления и апокалиптика открывают перспективу ряда таких эонов, и Иисус, как и все его время, ожидал конца настоящего зона Из этого возникает исторический взгляд, обозревающий данное время, как он еще сегодня совершенно естествен для человека ислама

    Но из чувства такого времени и из созерцания такого пространства для магического человеческого существования вытекает совершенно единственный в своем роде тип набожности, который равным образом может быть назван набожностью Пещеры безвольная покорность, которая просто не знает духовного Я и воспринимает духовное Мы, входящее в одушевленное тело, как простое отражение божественного света. Арабское слово для этого — “ислам”, покорность, но “ислам” представляет собой также и постоянное настроение Иисуса, как и любой другой религиозно гениальной личности, выступившей в пределах этой культуры Готическая набожность есть нечто совсем иное, и если мы попытаемся мысленно элиминировать из набожности святой Терезы, Лютера или Паскаля Я, утверждающее себя перед божественно-бесконечным, ничего не останется Фаустовское первотаинство покаяния предполагает сильную и свободную волю, которая преодолевает самое себя. Но “ислам” есть именно невозможность Я как свободной силы перед лицом божественного. Каждая попытка противопоставить действованию Бога собственный умысел или хотя бы только свое мнение есть “масийа”, что означает не злую волю, но признак одержимости силами мрака и зла, вытеснившими из человека благое начало. Магическое бодрствование есть всего-навсего арена борьбы между двумя силами, никоим образом не самостоятельная сила. В этом типе мирового процесса не существует отдельных причин и следствий и тем более нет господствующего над всем — динамического — каузального сцепления; поэтому отсутствует и какая-либо необходимая связь между виной и карой, какое-либо притязание на награду, древнеизраильская “справедливость”. Все подобные идеи подлинная религиозность этой эпохи ощущает как находящиеся бесконечно ниже ее. Законы природы не есть вечная данность, которую бог может устранить лишь посредством чуда, но некоторым образом лишь наиболее обычное состояние самодержавного божественного действо-вания, лишенное внутренней — логической, фаустовской — необходимости. Во всей мировой Пещере есть только одна причина, которая непосредственно лежит в основе всех видимых следствий,— божество, которое само уже не имеет никаких оснований Для своих действий. Хотя бы начать размышлять о таких основаниях есть уже грех.

    Из этого основного чувства возникает чисто магическая идея благодати. Она лежит в основе всех таинств этой культуры, прежде всего в основе магического глубочайшую антитезу к покаянию в фаустовском смысле. Покаяние предполагает личную волю, благодать не знает ее. Великая заслуга Августина состояла в том, что он с беспощадной логикой развил эту совершенно исламскую идею столь решительно, что фаустовская душа со времен Пелагия всеми способами пыталась обойти эту уверенность, граничащую для нее с самоуничтожением, и нашла выражение собственного понимания Бога во всяком случае при помощи глубокого непонимания тезисов Августина. В действительности Августин был последний великий мыслитель ран-неарабской схоластики и менее всего — один из умов Запада . Он не только в течение известного времени был манихеем, но и остался таковым в весьма существенных пунктах после своего обращения в христианство; его ближайших родичей можно найти среди персидских теологов Младшей Авесты с их учениями о благодатной сокровищнице святых и об абсолютной вине. Для него благодать есть субстанциальное излияние Божественного в человеческую пневму, равным образом субстанциальную. Божество излучает благодать, человек воспринимает ее, но не добивается ее. У Августина, как позднее у Спинозы, отсутствует понятие силы, и проблема свободы относится у него не к Я и его воле, но к погруженной в человека части всеобщей пневмы и ее отношению ко всему остальному. Ранние фаустовские мыслители вроде Дунса Скота и Оккама видели в динамическом бодрствовании уже некоторую борьбу, которую ведут обе силы Я — воля и рассудок. Тем самым августиновская постановка вопроса незаметно подменяется другой, которую сам Августин никогда не понял бы: представляют ли из себя воление и мышление свободные силы или нет? Как ни отвечать на этот вопрос, ясно одно: эту борьбу единичное Я должно вести, а не претерпевать. Фаустовская благодать относится к успеху воления, а не к роду субстанции. Иное понимание, согласно которому идея благодати исключает всякую свою волю и всякую причину, кроме одной, так что грех даже спрашивать, почему страдает человек, выразилось в одном из самых грандиозных творений культуры и по своему внутреннему величию не имеющем в рамках этой культуры себе равного: в Книге Иова . Друзья Иова вопрошают о виновности, ибо в силу недостатка метафизической глубины для них — как для большинства людей этой и любой другой культуры, а, следовательно, также для современных читателей и критиков этой книги — последний смысл всяческого страдания в мировой Пещере недоступен. Только сам герой в борьбе с собой доходит до совершенства, до чистого ислама , и тем самым он становится единственно возможной трагической фигурой, которую магическое мирочувствие может поставить рядом с Фаустом.

  • Из раздела “ПИФАГОР, МУХАМЕД, КРОМВЕЛЬ”
  • Насколько явственно стоит перед нами античная концепция мира со своим первосимволом обособленного вещественного тела, настолько затруднительно было бы хотя бы смутно представить себе особенности великой раннеантичной религии. Вина за это лежит на Гомеровых песнях, которые скорее препятствуют, нежели способствуют пониманию. Новый и единственно возможный для этой культуры идеал божественного был — наделенное человеческим обликом тело в свете, герой как посредник между человеком и богом. По крайности это засвидетельствовано “Илиадой”. Такое тело могло претерпевать аполлиническое просветление или дионисийское развеивание всеми ветрами, но в любом случае оно оставалось основной формой всяческого бытия Сома как идеал протяженной субстанции, космос как сумма этих обособленных тел, “бытие” — “Единое” как протяженность в себе, Логос как его упорядочение в свете — все это предстало тогда в грандиозных видениях перед оком жречески мыслящего человека, и притом со всей мощью новой религии.

    Но гомеровский эпос есть чистая сословная поэзия. Из двух миров знати и жречества, табу и тотема, героизма и святости здесь живет только один. Этот мир не понимает другого мира, мало того, он смотрит на другой мир с презрением. Как и в “Эдде”, здесь высшая слава бессмертных состоит в том, что они знают аристократические манеры. Когда мыслители античной эпохи барокко от Ксенофана до Платона находили эти сцены из жизни богов дерзкими и плоскими, то они были правы; с тем же самым чувством теология и философия позднейшего Запада созерцала германский героический эпос, но равным образом и поэмы Готфрида Страсбургского, Вольфрама и Вальтера. Если Гомеровы поэмы не исчезли, как исчезли собранные Карлом Великим песни о героях, то это простое следствие того обстоятельства, что в античности не существовало развитого жреческого сословия и что по этой причине позднейший городской интеллектуализм оказался под влиянием не религиозной, а рыцарской литературы. Первоначальные учения Этой религии, которая из сопротивления Гомеру связала себя с — возможно, еще более древним — именем Орфея, никогда не были записаны.

    И все же они некогда существовали, и кто знает, что скрывается за образами Калханта и Тиресия. Мощное потрясение должно ведь стоять в начале и этой культуры (потрясение, идущее от Эгейского моря вплоть до Этрурии), но в “Илиаде” от него осталось не больше, нежели в “Песни о Нибелунгах” и “Песни о Роланде” от мистики и горения Иоахима Флорского , святого Франциска и крестовых походов или от внутреннего пыла “Dies irae” Фомы из Челано, которое, пожалуй, вызвало бы смех в куртуазной придворной обстановке XIII в. Те, кто привел тогда новое видение мира к мифолого-метафизическим формам, должны были быть великими личностями, но мы ничего не знаем о них, и только радостная, светлая, легкая сторона их вошла в песню рыцарских залов. Была ли “Троянская война” обычным или также и крестовым походом? Что означает Елена? Ведь и завоевание Иерусалима осмыслено по-духовному и по-мирски.

    В гомеровских сословных поэмах Дионис и Деметра в качестве жреческих богов оставлены без внимания. Но у Гесиода, пастуха из Аскры, мечтающего и умствующего всецело на основе своей простонародной веры, можно искать чистые идеи великой архаики столь же мало, сколь у сапожника Якова Бёме. В этом вторая трудность. Великая ранняя религия также была достоянием сословия, недоступной и непонятной народу; равным образом и мистика самой ранней готики ограничена узким кругом избранных, запечатлена латынью и тяжестью понятий и образов, так что само ее существование не было в отчетливой форме известно ни крестьянству, ни знати. По этой причине и раскопки, будучи существенными для античных локальных культов, ничего не сообщают о той ранней религии, как сельская часовня не может дать нам никаких сведений об Абеляре и Бонавентуре.

    Однако Эсхил и Пиндар все же находились во власти великой жреческой традиции, а до них — пифагорейцы, ставившие в центр культ Деметры и тем самым выдававшие, где следует искать сердцевину их мифологии, а еще того ранее — Элевсинские мистерии и орфическая реформация VII столетия, и, наконец, фрагменты Ферекида и Эпихарма— последних (не первых!) догматиков древнейшей теологии. Гесиод и Солон знают идею наследственного греха, отмщаемого на детях и детях детей, и не менее аполлиническое учение о гибрисе. Платон же в качестве орфика и противника гомеровского умонастроения рисует в “Федоне” весьма старые учения об аде и о загробном суде. Мы знаем потрясающие формулы орфиков, “нет!” мистерий против “да” агонов, что безо всякого сомнения возникло уже около 1100 г., и притом из протеста сознания против существования: “сома сема” — это цветущее античное тело есть могила. Здесь это тело уже не чувствует себя, свою выдрессированность, силу и подвижность; оно познает себя и ужасается перед тем, что постигает. Здесь начинается античная аскеза, которая ценой строжайших искупительных обрядов, даже ценой добровольной смерти ищет освобождения от этого эвклидовского телесного существования. Досократовских философов понимают в корне ложно, когда они обличают Гомера: они делают это не как просветители, но как аскеты, ибо они “современники” Декарта и Лейбница, укоренены в строгом предании великой древней орфической религии, которая столь же верно сохранялась в этих полумонашеских школах мыслителей в тени древлепочтенных святилищ, как готическая схоластика — во всецело духовных университетах барокко. От самоубийства Эмпедокла путь ведет вперед — к самоубийствам римских стоиков и назад — к “Орфею”.

    Из этих последних остатков и теперь еще возникает сияющий контур раннеантичной религии. Как весь пыл готики был устремлен на Царицу Небесную Марию, Приснодеву и Матерь, так в те времена возникал венок мифов, образов и имен вокруг Деметры Рождающей, вокруг Геи и Персефоны и вокруг Диониса Зачинающего — хтонические и фаллические культы , праздники и мистерии рождения и смерти. И это было продумано по-античному, телесно и в настоящем. Аполлоновская религия молилась телу, орфическая отрицала тело, религия Деметры славила мгновения его начала; зачатие и рождение. Существовала мистика, трепетно чтущая тайну жизни в учениях, символах и играх, но рядом с этим — оргиазм, ибо расточение тела столько же глубоко сродни аскезе, как священная проституция — целибату: оба отрицают время.

    Когда Александр появился у Инда, религиозность китайской, индийской и аполлоновской культур давно уже растеклась в неисторические формы расплывчатого даосизма, буддизма и стоицизма. Но немного позднее в области между классическим миром и Индией вырастает группа магических религий, и примерно около этого времени должна была начаться история религии майя и инков, которая для нас безвозвратно утрачена. Тысячелетием позднее, когда и здесь все уже было внутренне завершено, на столь мало обещавшей почве королевства франков совершенно неожиданно и в крутом подъеме возникает германо-католическое христианство. Здесь то же, что везде: пусть все сокровище имен и обрядов пришло с Востока, пусть тысяча мелких черт ведет происхождение из древнейшего германского и кельтского мирочувствия — готическая религия есть нечто столь неслыханно новое и в своих последних глубинах нечто столь совершенно непонятное людям чужой культуры, что констатация связей на исторической поверхности остается вздорной игрой.

    Мифический мир, отныне воздвигающийся вокруг этой молодой души, целокупность силы, воли и устремления, увиденная под знаком первосимвола бесконечности, гигантское действие вдаль, внезапно раскрывающиеся пропасти ужаса и блаженства — все это было для избранников этой ранней религиозности чем-то совершенно естественным, так что они не могли обрести необходимой Дистанции, чтобы “познать” все это как единство. Они жили в этом. Но перед ними, отделенными от праотцов тремя десятками поколений, этот мир явлен в такой странной мощи, что мы все время силимся постичь лишь отдельные стороны и при этом ложно понимаем целое и неделимое.

    Бога-Отца тогда воспринимали как самое Силу, как вечное, великое и вездесущее Действие, как священную каузальность, которая едва может обрести уловимые черты для земных очей. Но весь порыв молодой породы, вся потребность этой мощно струящейся крови благоговейно склониться перед смыслом крови нашли свое выражение в образе Приснодевы и Матери Марии, чье увенчание на небесах было одним из самых ранних мотивов готического искусства — сияющий образ в белых, голубых и золотых одеждах посреди воинств небесных. Она склоняется над новорожденным Младенцем; меч проходит через ее сердце ; она стоит у подножия креста и держит мертвое тело Сына. Со времени смены тысячелетий ее культ развивали Петр Дамиани и Бернард Клервосский; возникли “Аве Мария” и Архангельский привет, а позднее у доминиканцев — Розариум. Ее жизнь и ее образ окружают неисчислимые легенды. Она хранит раздаваемое церковью сокровище благодати, она — великая Предстательница грешных. В кругах францисканцев возникает праздник ее Сретения, у английских бенедиктинцев еще до 1100 г.— праздник Непорочного Зачатия, окончательно поднимавший ее над смертным человечеством в мир света.

    Но весь этот мир чистоты, света и духовной красоты был бы немыслим без своей оборотной стороны, которая не может быть отделена от лицевой и являет собой одну из вершин готики, ее глубочайшее творение, которое постоянно забывают — хотят забыть. В то время как Она царит в высях, улыбаясь в своей красоте и кротости, на заднем плане лежит другой мир; повсюду в природе и среди людей он вершит свои дела, вынашивает зло, вгрызается, подтачивает, соблазняет — мир дьявола.

    Он пронизывает все творение; он повсюду в засаде. Повсюду рыщет воинство кобольдов, привидений, ведьм, оборотней, и притом в человеческом образе. Никто не знает, не подписал ли его ближний договора с Лукавым. Никто не знает, не принадлежит ли дьяволу едва расцветшее дитя. Неимоверный страх, сопоставимый разве что с ужасом египетской архаики, давит на людей, ежеминутно готовых сорваться в пропасть. Существовала черная магия, черная месса и ведьмовские шабаши, ночные празднества на вершинах гор, колдовские напитки и заклятия. Князь Ада со своей родней — матушкой и бабушкой, ибо он, бросающий своим существованием вызов таинству брака, не может иметь жену и детей, с падшими ангелами и недобрыми спутниками представляет собой одно из величественнейших созданий всемирной истории религии, лишь слегка намеченное в древнегерманском Локи. Гротескные фигуры чертей с рогами, лапами и конскими копытами окончательно оформляются уже в мистериях XI столетия и повсеместно наполняют мир художнического воображения: без них немыслима готическая живопись до Дюрера и Грюневальда включительно. Дьявол хитер, коварен, злораден, и все же в конце концов силы света надувают и осмеивают его. Он и его ублюдки причудливы, вздорны, изобретательны и наделены неимоверной фантазией: воплощение адского хохота — в противовес просветленной улыбке Царицы Небесной, но также и фаустовского мирового юмора — в противовес горю сокрушенных грешников.

    Весомость и проникновенность этого образа и веру в него невозможно преувеличить. Миф о Марии и миф о дьяволе развивались вместе и немыслимы один без другого. Неверие в любой из них есть смертный грех. Существовал культ Марии в виде молитв и культ дьявола в виде заклинаний и экзорцизмов. Человек постоянно ходит над пропастью, прикрытой тонким покровом. Жизнь в этом мире есть постоянная отчаянная война с дьяволом, в которой каждый индивид как сочлен Воинствующей Церкви обязан нападать, защищаться, показать себя рыцарем. Сверху смотрит во славе своей Торжествующая Церковь ангелов и святых. В этой борьбе ее благодать помогает, как щит. Мария — Защитница, под покровом которой можно спасаться, и Судия, раздающая победные награды. Каждый из этих миров имел свою легенду, свое искусство, свою схоластику и мистику. И дьявол мог творить чудеса. То, чего нет больше на ранних ступенях ни одной другой религии,— это символический цвет. К образу Мадонны принадлежат белый и голубой, к образу дьявола — черный, серо-желтый и красный цвета. Святые и ангелы реют в эфире, но дьяволы прыгают, издавая зловоние, и ведьмы со свистом несутся сквозь ночь. Лишь то и другое в совокупности, свет и ночь, любовь и страх, наполняют готическое искусство присущей ему неописуемой прочувствованностью. Это все, что угодно, только не “художественная” фантазия. Каждый человек знал, что мир полон воинствами ангелов и чертей. Лучившиеся ангелы Фра Анжелико и раннерейнских мастеров и рожи с порталов больших соборов в самом деле наполняли воздух. Их видели, повсюду ощущали их присутствие. Сегодня мы безнадежно не в силах понять, что миф — не эстетически удобная игра воображения, но кусок телеснейшей реальности, пронизывающий всю бодрственность человека и глубочайше потрясающий его существование. Эти существа всегда вокруг. Их замечали, не видя. В них верили такой верой, которая отбрасывает мысль о доказательствах как кощунственную. То, что мы сегодня именуем мифом, наша книжная влюбленность в готическую красочность, есть всего-навсего александризм. Тогда этим не “наслаждались”; за мифом стояла смерть.

    Ибо дьявол овладевал человеческой душой и совращал ее к ересям, блуду и волшебству. Война против него велась на земле огнем и мечом, и притом против людей, которые ему предались. Очень утешительно не думать об этой стороне тех времен, но без ужасающей действительности от всей готики остается всего лишь романтика. Вместе с пламенеющими любовью гимнами к Марии к небу подымался дым бесчисленных костров.

    Рядом с соборами высились колесо и виселица. В те времена каждый жил в сознании неимоверной опасности, исходившей не от палача, но от ада. Бесчисленные тысячи ведьм были убеждены, что действительно являются таковыми. Они сами доносили на себя, молили об отпущении грехов, из чистейшего правдолюбия рассказывали на исповеди о своих ночных полетах и договорах с дьяволом. Инквизиторы в слезах, из сострадания к падшим назначали пытку, чтобы спасти их души. Вот готический миф, из которого вышли крестовые походы, соборы, одухотвореннейшая живопись и мистика. В его тени расцвело то готическое ощущение счастья, глубину которого мы просто не можем себе вообразить.

    Эпохе Каролингов все это было еще чуждо. Карл Великий в своем I Саксонском Капитуляре (787 г.) запретил древнегерманскую веру в оборотней и привидения (strigae) под страхом наказания, и еще около 1020 г. эта вера была осуждена как суеверие в декрете Буркарда Вормсского, лишь в ослабленном виде, однако, перешедшем около 1140 г. в decretum Gratiani. Цезарий из Гейстербаха уже сжился со всем миром легенды о дьяволе; в Legenda aurea последняя столь же действительна и действенна, сколь и легенда Девы Марии. В 1233 г., когда в Майнце и Шпейере выводили своды соборов, появилась булла “Глас в Раме”, придавшая вере в чертей и ведьм канонический характер. Это было немного спустя после “Песни о солнце” святого Франциска, и в то самое время, когда францисканцы в пламенных молитвах склонялись перед Девой Марией и распространяли ее почитание, доминиканцы вооружались на борьбу с дьяволом посредством инквизиции. Именно потому, что в облике Марии небесная любовь нашла для себя средоточие, земная любовь стала сродни дьяволу. Женщина есть грех — так чувствовали великие аскеты, как они чувствовали это в древности, в Китае и в Индии. Дьявол царит лишь через женщину; ведьма есть распространительница смертных грехов. Фома Аквинский развил жуткое учение о инкубе и суккубе . Чистейшие мистики, такие, как Бонавентура, Альберт Великий, Дунс Скот, придали метафизике сатанинского завершенную форму.

    Ренессансу сильная вера готики служила в качестве постоянной предпосылки его мирочувствия. Когда Вазари хвалил Чимабуе и Джотто за то, что они впервые стали следовать природе как своей наставнице, то дело шло о той самой готической природе, которая была одухотворена ангельскими и дьявольскими воинствами и пребывала в свете вечной угрозы. Подражание природе означало подражание ее душе, а не ее поверхности. Следует оставить сказку о возвращении к “древности”. Ренессанс, rinascita означал тогда готический взлет от 1000 г. и далее, новое фаустовское мирочувст-вие, новое самопереживание. Я в бесконечности. Пусть отдельные умы грезили об античности, как они себе ее воображали; это было явление вкуса, не более. Античный миф был темой для развлечения, аллегорической игрой; сквозь его тонкую завесу истинный миф — готический — проступал менее четко. Когда выступил Савонарола, античный вздор незамедлительно исчез с поверхности флорентийской жизни. Все они .работали для церкви, и притом из убеждения; Рафаэль был проникновеннейшим изо всех создателей Мадонн; твердая вера в дьявольский мир и в избавление от него заступничеством святых лежит в основе всего этого искусства и сочинительства, и все без исключения — живописцы, архитекторы, гуманисты, хотя бы они целодневно твердили имена Цицерона, Вергилия, Венеры, Аполлона,— все неизменно взирали на костры ведьм как на нечто естественное и носили амулеты против дьявола Сочинения Марсилио Фичино полны учеными размышлениями о чертях и ведьмах; Франческо делла Мирандола написал на элегантной латыни диалог “Ведьма”, чтобы предостеречь от опасности тонкие умы своего кружка Когда Леонардо работал над “Святой Анной”, на вершине Ренессанса, в Риме и на прекраснейшей гуманистической латыни был написан “Молот ведьм” (1487 г.). Большой миф Ренессанса был таким, и без него великолепная, чисто готическая мощь этого антиготического движения непонятна. Люди, не ощущающие за спиной дьявола, не смогли бы создать ни “Божественную комедию”, ни фрески в Орвьето, ни потолок Сикстинской капеллы

    Только на мощном фоне этого мифа в фаустовской душе выросло ощущение того, чем она была: Я, затерянное в бесконечности; всецело сила, но бессильная в бесконечности более великих сил; всецело воля, но исполненная страха перед своей свободой Проблема свободы воли никогда не продумывалась глубже и мучительнее. Другие культуры вообще не знали этой проблемы Но именно потому, что магическая самоотдача была здесь невозможна, потому, что мыслили не “оно”, не часть всеобщего духа, но обособленное, воинствующее Я, стремящееся утвердить себя, любая граница свободы воспринималась как цепь, которую человек должен проволочить на себе сквозь всю жизнь, и сама жизнь — как смерть при жизни. Но если это так — почему? Для чего?

    Из этого прозрения выросло неимоверное ощущение вины, которое проходит сквозь те века, как одинокая отчаянная жалоба Соборы устремляются к небу со все более тоскливой мольбой, готические своды превращаются в сложенные руки; только из высокого окна брезжит утешительный свет над ночью длинного церковного неба Захватывающие дыхание антифоны церковных песнопений, латинские гимны говорят о растертых в кровь коленях и об ударах бичей в ночной келье. Для магического человека мировая пещера была тесной и небо близким; теперь оно стало бесконечно далеким, казалось, никакая рука не дотянется из тех пространств, и вокруг потерянного Я насмешливо громоздился мир дьяволов Отсюда великая тоска мистики: “разрешиться от тварности”, как говорил Генрих Сузо, “совлечься себя самого и всех вещей” (Мейстер Экхарт), “оставление самости” (“Немецкая теология”) Рядом совершалась бесконечная работа над понятиями, которые расщепляли все тоньше и тоньше, чтобы докопаться до великого “почему”, и звучал под конец всеобщий вопль о благодати не магической, которая сходила как субстанция, но фаустовской, которая освобождала волю.

    Возмочь быть свободной — вот в конечной глубине тот единственный дар, который вымаливала у неба фаустовская душа. Семь Таинств готики, понятые Петром Ломбардом как единство, в 1215 г. возведенные Латеранским собором в ранг догмата, мистически обоснованные Фомой Аквинским, имели только этот смысл. Они сопровождали единичную душу от рождения до смерти и защищали ее от сатанинских сил, стремившихся свить гнездо внутри воли. Ибо продать душу черту — значит продать ему свою волю. Воинствующая Церковь на земле есть зримая община тех, кто с помощью благодати таинства “возмог водить”. Эта уверенность в свободе являет свои залоги в таинстве Евхаристии. Чудо святого пресуществления, каждодневно творящееся в руках священника, освященная гостия на высоком престоле собора, в которой верующий ощущал присутствие того, кто некогда принес себя в жертву, дабы обеспечить своим верным свободу воления,— это давало радость, которую мы сегодня решительно неспособны представить себе и в благодарность за которую в 1264г. был учрежден главный праздник католической церкви, День Тела Господня.

    Но еще выше простирается собственно фаустовское первотаинство покаяния. Оно представляет наряду с мифом Марии и мифом дьявола третье великое творение готики, но только оно дает двум другим глубину и значительность; оно раскрывает последние тайны души этой культуры и тем самым обособляет ее от всех других. С магическим первотаинством крещения человек воцерковляется великому консенсусу; единое великое “Оно” божественного Духа вселяется также и в нем, и за все, что произошло, требуется долг покорности. Но в фаустовском покаянии заложена идея личности. Неверно, что ее открыл Ренессанс. Он придал ей блистательную и плотскую форму, в которой любой мог сразу ее заметить. Но родилась она вместе с готикой; она составляет интимнейшее достояние последней; она тождественна готическому духу. Ибо такое покаяние каждый совершает за себя одного. Он один может испытывать свою совесть. Он один покаянно предстоит бесконечности; он один обязан в исповеди понять свое личное прошлое и облечь его в слова, и равным образом разрешение от грехов, освобождение его Я для нового ответственного действования совершается для него одного. Крещение совершенно безлично. Человек принимает его в качестве человека, не в качестве этого человека. Но идея покаяния предполагает, что каждое деяние получает свое неповторимое значение лишь через того, кто его творит. Здесь лежит черта, отделяющая западную трагедию от античной, китайской и индийской, все отчетливее ориентирующая наше уголовное право на правонарушителя, а не на деяние, дедуцирующая все кардинальные этические понятия из индивидуального действования, а не из типического поведения. Фаустовская ответственность вместо магической покорности, единичная воля вместо консенсуса, разрешение вместо самоотречения — вот различия между активнейшим и пассивнейшим из таинств, уводящие к различию между мировой пещерой и динамикой бесконечности. Крещение совершают над крещаемым, покаяние совершает каждый в себе самом. Но скрупулезное исследование собственного прошедшего есть в то же время самое раннее проявление и великая школа исторического духа фаустовского человека. Нет другой культуры, в рамках которой собственная жизнь — черта за чертой и по обязанности была бы так важна для живущего, ибо он должен словесно дать во всем отчет. Если историческое исследование и жизнеописание с самого начала отмечают дух Запада; если и то и другое в своем глубочайшем основании суть самоиспытание и исповедь, и существование ведется с таким сознательным отношением к исторической среде, как это никто и нигде не нашел бы ни возможным, ни выносимым; если мы впервые привыкли рассматривать историю в перспективе тысячелетий, не распсодически и декоративно, как в древности или в Китае, но как судьи — с почти сакраментальной формулой на заднем плане: tout comprendre, c'est tout pardonner, то истоки всего этого лежат в упомянутом таинстве готической церкви, в этом постоянном разрешении Я через историческое испытание и оправдание. Каждая исповедь есть автобиография. Это подлинное освобождение воли столь необходимо для нас, что отказ в разрешении ведет к отчаянию, более того, уничтожает. Лишь тот, кто угадывает блаженство такого внутреннего отпущения, поймет древнее наименование исповеди — sacramentum resurgentium, таинство воскресших.

    Если душу в этом тяжелейшем решении предоставляют ей самой, остается вечная неразрешенность, как тяготеющее над ней облако. Вероятно, ни одно установление другой религии не принесло в мир столько счастья. Все ликование и небесная любовь готики покоились на уверенности в полном избавлении через дарованную священником благодать. Неуверенность, возникшая в результате упадка этого таинства, заставила побледнеть и глубокую готическую радость жизни, и лучезарный мир Марии, остался один сатанинский мир со своей мрачной вездесущностью. На место недостижимого более блаженства встал протестантский и прежде всего пуританский героизм, без надежды сражающийся на потерянных позициях. “Исповедь никогда не следовало бы отнимать у людей”,— заметил однажды Гёте. Тяжеловесная серьезность распространилась в странах, где она отмерла. Нравы, одежда, искусство, мышление восприняли ночной цвет этого единственного мифа, который сохранил жизненность. Нет ничего менее солнечного, чем учение Канта. “Каждый — сам себе пастырь” — это убеждение было завоевано в меру содержащихся в нем обязанностей, но не в меру содержащихся в нем прав. Никто не может исповедать самого себя с глубинной уверенностью церковного отпущения. Поэтому вечно грызущая потребность все же рассудить мы коммуникации и превратила в протестантских странах музыку, живопись, поэзию, письмо, философскую книгу из средств изображения как такового в средства самообвинения, покаяния и бесконечной исповеди. Также и в католическом регионе, прежде всего в Париже, одновременно с сомнением в таинстве покаяния возникло искусство как психология. Созерцание мира исчезло перед нескончаемым разрыванием собственной души. Вместо Бесконечного были позваны в священники и судьи современники и потомство. Личное искусство в том смысле, в котором оно отмечает Гёте в отличие от Данте и Рембрандта в отличие от Микеланджело, есть замена таинства покаяния, но это свидетельствует о старении фаустовской культуры.

    Шпенглер О. Закат Европы. // Философия истории. Антология.- М., 1995. - С.158- 186.